Теряя родные черты исчезла ушла во мрак знакомства

Глава 1. Первое знакомство - Вселенская пьеса

ДЕКАБРЬУшла посрать. ДекабрьКто объяснит Хотела оставить следы,Не зная зачем и как,Теряя родные черты,Исчезла, ушла во мрак. Раса гуманоидная, метаболизм схож с человеческим, состав родной . У контактера были узкие глаза, очень изящные, вытянутые черты лица, глядеть во мрак неизвестности с твердой уверенностью, что они тут не одни . .. Я сначала подумала, это шутка, но он собрал вещи и той же ночью ушел . В глазах родных он не имел никакой привычной, определенной деятельности и . Может быть, это и хорошая наша черта - способность видеть свои . и ни на секунду не теряя ее из вида, хотя и не глядел на нее. .. Чем же объяснить то, что ты вдруг исчез из Москвы? Щербацкие меня.

Завтра снег уже выпадет ранний. Может быть, эти листья летящие — Отраженье всех наших мечтаний Вот и свечи уже не чадят — Вольтов луч озаряет пути, Но и с лампою в тысячу ватт Нелегко Человека найти! И те же самые светила На мир взирали свысока, За легионами следило Стальное войско Спартака, Костры свободы догорали А Дух, намаявшись с тоски, Вершил по замкнутой спирали Всё те же ложные витки. Старинная пиратская песня Караваны-караваны, Караваны каравелл В чёрных брызгах океана Смуглый воин побелел.

Рвётся паруса рубаха, Смерти близится причал! Не стыдись слепого страха: Он — начало всех начал. Пусть, дрожа, зрачки повисли, Но, по-прежнему жива, Выпускает стрелы мыслей Мозга злая тетива! И упрямо сердце бьётся, Думы мрачные гоня.

Каравелла не сдаётся, Всеми реями звеня. Так что не робей, дружище! Против тысячи вдвоём, Даже с трещиною в днище Мы до берега дойдём. Где-то ждёт нас — это точно! Чтобы не знал пощады — Зол, мускулист, умён. Пусть не отводит взгляда И не боится он: Мы не ударим в спину, А перед схваткой с ним Выдержим поединок, Данный себе самим. И в молчаливой драке Будем всегда честны. Плачут во тьме собаки: Снятся им наши сны.

Стелется вой тяжёлый, Но, предвестив восход, Звёзд золотые пчёлы Дарят надежды мёд Кровь грызёт скалу виска!

нБЗЕММБО - жМЙВХУФБ

Может быть, рука остынет, Но — не выронит клинка! Не затем живём, ребята, Не затем мы так спешим, Чтоб укрыться трусовато В башне собственной души, Чтобы тешиться эстетством, Нос от жизни воротить И в угаре самоедства Дни и ночи проводить. Было время чёрных казней, Было время алых рек Но тоскливей и напрасней Нет и не было вовек. Словно в пьяном хороводе Честь якшается со Злом.

Словно всё, что происходит, — Это проба на излом. И теперь совсем некстати Уходить в монастыри, И смешно — себя растратить На припадки истерий. Сердце верует в святыни! Не спасёт нас слезливая исповедь, Ибо рог завывает неистово И охотничий вызрел сезон, Ибо в схватке горячечных рук, В суете сумасшедшего скерцо Наш клинок обнажённого сердца Описал уже свой полукруг!

И теперь — только ринг, только — в бой! Бить с размаху, спокойно и молча, Не позволив, чтоб всякая сволочь, Как могла, помыкала. О, поверьте, это без обид. Я гляжу с тоскою на лету, Как шагает длинный монолит, Транспаранты вскинув в высоту. Я, наверно, тоже был бы рад Поорать, ногами топоча, Но, под палкой выйдя на парад, Не захлёстнут шквалом кумача.

Потому и надо мне уйти, Не впадая в общий перепляс. Но вокруг — кипит работа, Шум знамён да гром побед! Есть счастливцы, идиоты — Только мучеников. И тогда в наплыве нежном Добротворческих идей Мы выискиваем спешно Неприкаянных людей, Привечаем их и лечим, Бережём — в обмен на лесть, От которой наши плечи Шире кажутся, чем. И, уверовав на время В романтический почин, К своему — чужое бремя Добавляем и влачим По чернеющим ухабам, По развилинам дорог Кто бы сильному помог?!

А ну, вруби весенний свист! Уж если мы — творенья Бога, То Бог — редчайший юморист! Он тонкий розыгрыш придумал, Трудясь в надзвёздной вышине, И воплотил свой светлый юмор В тебе, приятель, и во. Гуляй же вольно по планете! Поверь, что век не так уж плох! Ценой потерь и развенчаний Когда-нибудь познаешь ты, Что в мире нет людей печальней, Чем остроумные шуты.

Им подыхать на тюфяке, Когда скрипит пустая рама Какая липовая драма Сосредоточена в смешке! И сгустком крови хриплый стон В аорте бьётся и клокочет Пусть Хомо Сапиенс хохочет. Влача к ночному магазину Свой жизнерадостный скелет, Возьмёшь бутылку "Саперави", Закусишь плавленым сырком И, как бы ум твой ни лукавил, Особый юмор видишь в том, Что ты всего лишь Был — и не был А звёзды, вечно далеки, Ползут по бархатному небу, Косматые, как пауки В течение сотен лет оно ос-тавалось отрезанным от цивилизо-ванного мира.

Только в середине XX века к нему были проложены две горные тропы. Но не каждому ев-ропейцу дано подняться по. Тишь такая, словно ангел Приложил ладонь к устам В горном княжестве Мустанге Философия проста. Но и здесь гнездятся люди, Отыскав себе приют; Женщин бронзовые груди Сок бессмертия дают; Пламя ласковое пляшет В очагах, развеселясь.

Из большой чеканной чаши Пьёт вино верховный Князь. Он, счастливец, знать не знает, Что Земле грозит пожар, Что она — не гладь сквозная, А во мгле летящий шар; Что буддийские монахи Не удержат мир от битв, Отгоняя злые страхи Стройным пением молитв. А вокруг ложатся годы — Вне смятений и беды Долбят каменные своды Капли медленной воды Молчаливо, неустанно Ищет крошечный народ В сонном мареве тумана С высоты упавший плод Ну а мы, в бесцельном гоне, Всё никак не разрешим: Что за зверь хрипит и стонет В жарком логове Души?

Стихия его — Земля. Карл Барт Пружина жалобно пропела, Тяжёлый сдвинулся засов, Метнулась судорога стрелок По кругу башенных часов, Сцепились бронзовые зубья, Колёса, шестерни, шары И полночь, полная безумья, Внезапно вышла из игры. А ночь, не ведая потери, Всё так же медленно текла. Она нашла высокий терем И звёзды пыльные зажгла. И небо хоть зазанавесьте! Но я не склонен поклоняться Могуществу астральных сил, Я не желаю оставаться В плену магических светил И, помня заповедь скитальцев, Из млечной выбравшись пыли, Сквозь мглу протягиваю пальцы К запястью дремлющей Земли.

Мне слышен пульс её вагонов, Скрипящий жалобно маяк, Стрельба на дальних полигонах, И лай взъерошенных собак, И шелест журавлиной стаи, И треск кузнечика, когда Он томагавком вылетает Из-за мохнатого куста.

И вовсе большего не надо — Лишь эту Землю б уберечь С её теплом, дождями, снегом, Лугами, полными росы И я спешу, оставив небо. А там — качаются Весы, Смеётся розовая Вега И кони яростно хрипят: Большой Медведицы телега По тракту катится скрипя.

Тряся космическую сферу, Корёжа звёздчатый узор, Она везёт на казнь Венеру! Луны оранжевый топор Уже завис наизготове, Зловещим отблеском горя, И жаждет неповинной крови, Пока не занялась заря Но — утро зябкое мелькает, И солнце, бросив первый луч, Горячим глазом вытекает Из грозовой орбиты туч, Прервав моих видений нить. Пора бы голову склонить На распростёртую тетрадь, Да не даёт спокойно спать Фантазий радужная рать Бьётся пламя Прометея В красках старого холста Я глаза поднять не смею.

Я в священной немоте, Как язычник, столбенею, Поклоняясь Красоте. Но не верю в миф старинный, Где божественный Орфей Усмиряет рык звериный Дивной музыкой. Слишком много было крови! Слишком тяжко выл металл! Над разбитым изголовьем Репродуктор грохотал, В темноте толпились стоны, А по мрамору богинь, По расстрелянным мадоннам Громыхали сапоги!

Говорят, что время — лечит. Мир не любит сказок злых. Но уже грозят нам печи Почудовищней былых В легенде старой Нет счастливого конца. Лапой выбита гитара Из печальных рук певца.

Марс представлял собой огромный могильник. Белый город — словно усыпальница. Ни души на улицах — лишь шут, Уцелевший чудом старый пьяница. Он зелёным светом осиян, Он бормочет песенку унылую Ветер носит пепел марсиан. То улетал в голубиные выси, То, налегке, возвращался в долину. И ухмыляясь печально, незримо, И по ночным городам пробегая, Был я мечтателем, был пилигримом, Гордым индейцем из племени майя; Хмурым быком вылетал на арену, С морды кровавые слизывал слёзы, И познавал одиночества цену, И задавал вековые вопросы Гнев и обида смешались в бессилье: Сколько же раз понапрасну бросаться, Чтоб получать от глупцов бандерильи?!

Танцы с мулетой — дрянная манера! Можно ли ими быка одурачить? Рано ликуешь, красавчик-тореро, Скоро твой плащ заалеет иначе Рог проникает легко и беззлобно — Вглубь, в пустоту Всё в нашем мире предельно условно: Гаснет звезда, не успев удивиться, В прах рассыпаются гордые скалы Не говоря об иллюзиях нежныхМолния самого злого накала Вмиг расщепляет деревья надежды.

Время — как хлопья холодного света, Молча летящие в чёрный колодец Мёл снег, породистый, ядрёный, Что году прошлому итог Подвёл, навеки погребая. Лучам небесным уступая, Не затевая мельтешни, Померкли прочие огни. Привычное вдруг стало странным. И стен слепящие экраны До предрассветного тумана Сводили зрителей с ума! В театре грёз, в театре теней Шло лучшее из представлений, Редчайшее из представлений, Что дарит городу Зима! Звёзды тянут щупальца к пыльному стеклу.

Фонари проносятся жёлтыми кометами, И Земля вращается в ожерелье лун Скажете — фантазия на башку нетрезвую?

  • Святочные истории

Над уснувшей Азией я бегу по лезвию, Ледяному лезвию серебристых гор, Под дождем сияющим запрокинув голову, Благосклонен к вымыслу и к иным грехам Жаль, что у меня ещё арфы нет Эоловой, — Подобрал бы светлую музыку к стихам. Он слишком часто удивлялся И, как мальчишка, растерялся В горящей чаще фонарей. Его околдовала Осень, Его постигло безголосье В тот самый час, В тот самый вечер, Когда тоски не утаить!

Он был почти очеловечен И порывался говорить! Но не с кем было говорить В плену покоя, Не чуя за собой вины, Припал асфальтовой щекою К сырой подушке тишины И видел сны У ног его молчали горы, Не в силах тополю помочь. Они близки, когда на город, Как занавес, сползает ночь. Их лик отшельнически строг В морщинах каменно-суровых. Уста — не выдадут ни слова, Держа молчания зарок. И вековая седина С бессонницей обручена. А дальше — высь, черным черна! Там забывается печаль, Там ночью звезды цепенеют, Высокий воздух пламенеет Над дымной юртой кочевой И старый пёс сторожевой, Заметив пьяную луну, Тревожно шевелит бровями Наш тополь строгими ветвями Стремглав уходит в вышину Слава Богу, не вождь я, не ментор, Претендующий на Мавзолей!

Догорю — так никто не заметит. А исчезну — не станут искать. Будет месяц, пронзительно светел, Слушать сонную песню песка Будут звёзды, надежды, удачи, Будут судьбы, сложней виража, Будут люди отстраивать дачи, Умирать, торговаться, рожать Принимая судьбы неизбежность, Уходя навсегда — не в бега, Что оставлю я им? Склонность к стихосложению обнаружилась у меня, как это нередко бывает, ещё в раннем школьном возрасте. А довелось мне за 10 лет учёбы сменить четыре школы.

Окончив с грехом пополам первый класс во Фрунзе так назывался наш го-род с по гг. Вот наш "украинский" класс во главе с учительницей Ниной Степановной, строгой, но человечной. Харьков — мой второй город детства. С удовольствием вспоминаю его улицы: Революции бывшую Губернаторскуюгде мы жили в старом пятиэтажном доме, Дарвина, Пушкинскую, Сумскую, гигантскую площадь.

Дзержинского с величественным зданием Госпрома А разве можно забыть красные трамвайчики, цветение каштанов, первый телевизор марки "КВН" — явление, равносильное волшебству! И — мягкий русско-украинский говор с характер-ным "шоканьем" и "гэканьем". Памятник великому кобзарю Тарасу Шевченко. Здесь запечатлены школьники нашего большого, шумного, интернацио-нального фрунзенского двора.

Завершающий этап моей юности прошёл в школе. Джам-була Казахской ССР, куда мы переехали в году и где к тому времени уже работал папа. От этого отрезка жизни сохранились воспоминания о первой влюблённости девочка в центре второго рядасвидетельство о золотой медали, которую я так и не удосужился забрать, да несколько блокнотов наивных юно-шеских стихоизлияний. Возможно, теми ранними опусами всё б и ограничилось, не переступи я в году порог Киргизского государственного медицинского института КГМИгде мой поэтический задор оказался востребованным.

С курсом, и особенно с группой, мне здорово повезло! Трудная медицинская зубрёжка всё-таки оставляла время для наших встреч, товарищеских споров, концертных выступлений, исполнения окуджавских песен Многие строки родились тогда у меня как результат студенческой дружбы и романтических отношений. Прослышал о том подполковник медслужбы Пётр Наумович Гольдберг, редактор вузовской многотиражки "Со-ветский врач", — и вот я уже держу в руках её номер со своей первой публи-кацией! А через пару недель от лица студенчества приветствую стихами молодого и ставшего в одночасье все-союзно знаменитым Чингиза Айтматова.

Господи, как давно это было!. Серьёзность старосты группы Аси Абдулиной не мешала ей воспарять над суетой благодаря Фрунзенскому аэроклубу. Кроме того, она зажигательно пела и тоже писала стихи.

Ася Абдуллаевна до сих пор не утратила романтизма, продолжая свой жиз-ненный полёт в качестве руководителя отдела Республиканского научного центра гематологии.

Таким уверенным шагом пришёл в медвуз Олежка Давы-дов, следуя примеру своего замечательного отца — врача го-родской станции скорой помо-щи.

Добрый, открытый, компанейский, он действительно стал уникальным доктором — полковником военно-медицинской службы, главным иглорефлексотерапевтом в Центральном армейском госпи-тале г. Мы и сейчас не забываем друг друга. В Людочку Шептюк закономерно влюблялись многие парни курса. Я, оче-видно, тоже, поскольку вечно донимал её своими шутками. И умчалась с ним в Питер, где получила врачебный диплом.

Ей и Володе, открывшим мне Ленинград в период божественных белых но-чей, я обязан появлением стихов и песни, посвящённых городу на Неве приятно было обнаружить недавно эти строки в прекрасно изданном сборнике "Петер-бургский аккорд".

Зато наша другая красотка, стройная гимнастка Люда Ивлева, обрела свою любовь во Фрунзе и стала известным терапевтом-кардиологом Людмилой Сте-пановной Янковской. Эркин Исмаилов приехал в столи-цу с юга, почти не зная русского языка. Что не помешало ему быстро догнать городских ребят, влиться в наш круг, полюбить не только медицинские трак-таты, но и стихи Есенина, песни Окуд-жавы, да ещё и мастерски боксировать на ринге.

Умный, дерзкий, волевой, он из-брал своей специальностью патофизио-логию, защитил докторскую диссерта-цию, заведовал соответствующей ка-федрой в своём родном вузе. Скончался в г. Когда у нас что-то не ладилось на лабораторных по физике, все взоры об-ращались к лаборанту этой грозной кафедры Ильгизу Бекмаматову. Через год он тоже влился в студенческую среду. А я, будучи вынужденным уйти из-за болезни в академический отпуск, оказался потом его однокурсником.

Анна Каренина. Полный текст

Доктор Бекмаматов вот уже 27 лет живёт в Северной Пальмире, работая консультантом-психиатром в клинике неврологии Научно-исследовательского института экспериментальной медицины. Но, к нашей радости, периодически наве-щает Бишкек. Адаптация к новому курсу прошла для меня без особых проблем.

Там тоже нашлось немало толковых и легко заводных ребят. Недаром именно здесь зародился мощный вирус КВН, охвативший затем все другие курсы. Тут-то моё перо и заработало с удвоенной скоростью.

Одна из наших первых кавээновских постановок: Справа — автор сценария, в центре — Хасан Абдрахманов будущий заве-дующий кафедрой детской хирургии КГМАспиной — наш могучий комсорг Андрей Алибегашвили. Юность в белых халатах: На праздновании летия выпуска.

Здесь мы ещё узнаваемы. Со своим лучшим другом Женей Бебиновым в студенческие годы. Так и идём по жизни уже почти 40 лет. Вместе трудимся на медицинском факультете Кыргызско-Российского Славянского университета. Евгений Ми-хайлович — кандидат медицинских наук, заведующий лабораторией, заместитель декана. А для меня по-прежнему — дружище Женька! Снимок сделан в Москве. Это не Фантомас в юности, а мой приятель-однокурсник, кавээнщик, будущий гистолог Витя Фроленко. Не избалованный судьбой, живущий более чем скромно, Витя, тем не менее, никогда не унывал и не любил плакаться в жилетку.

Забавлял всех своей неприкаянностью и спонтанным юмором. Вы почему пришли на экзамен в таком драном халате?!

По слухам, уехал в Россию. Так и исчез, не простившись. Медера Ахунбаева, младшего сына знаменитого академика-основателя республиканской школы кардиохирургии, отличала такая очаровательная улыбка! И ум, и щедрость, и отвага, и обострённое чувство справедливости. А как он владел семистрункой! Вспоминая своего друга, това-рища по многим молодёжным ини-циативам, в дальнейшем высоко-профессионального хирурга, доктора медицинских наук, не могу сми-риться с тем, что мы его так рано потеряли!.

Эрик Енгалычев был чуть-чуть постарше и поумудрённей нас как-никак человек с семейным опытом. Поэтому выполнял в команде не только актёрские, но и интендантские функции. Но на сцене зажигался и вёл се-бя, как мальчишка: Жив-здоров, лечит травмиро-ванных, доцентствует, обучает сту-дентов, чего я ему и дальше желаю!

В лекционном зале КГМИ. Неля и Медер Ахунбаевы моло-дая супружеская четаАгнесса Абрамян, единственная барышня в нашей кавэ-эновской ватаге; на переднем плане — Саша Егоров и Эрик Енгалычев.

Айнагуль Айдаралиева, или Анечка, — одногруппница, которой я часто мешал слушать лекции своими поэтическими коммента-риями. Скромная, миловидная, она, мне кажется, даже стеснялась того факта, что её отец, профессор Ак-матбек Айдаралиевич Айдаралиев, был когда-то министром здраво-охранения республики и ректором мединститута, а в наше время за-ведовал кафедрой.

Здесь Аня — на втором или третьем курсе. А через пару лет станет женой моего друга Эркина, что мне доведётся засвидетельст-вовать подписью в ЗАГСе и по-этическим свадебным тостом. Работает в Бишкеке врачом-артрологом.

Но за этой бесшабашностью скрывалась добрая и нежная душа, щедро дарящая друзьям своё тепло. Таня училась курсом ниже и на другом факультете, но тянулась к нашей компании. А дочь выросла редкостной "контрой", откровенно не любившей Систему. Живёт и работает в Нижнем Новгороде. Всё зовёт в гости Походы в горы, вояж в знаменитый но-восибирский Академгородок, круг тамошних юных поэтов, запрещённые стихи Бродского, проза Солженицина, песни Галича и Высоцкого и — бунтарство, бун-тарство, бунтарство Герочка Георгий и Геля Ангелина в те годы.

Сейчас живут в Новосибир-ске. Он — профессор кафедры гистологии НГМА, она — архитектор. С Эркином на подступах к окончанию вуза.

Молодые, жёсткие, жаждущие всё новых и новых ощущений Я ушёл, мерцая едкой сигаретой, Атмосферой одиночества дыша. Что с того, что ты стояла в белом платье, Что глаза твои и губы целовал?! Что с того, что на каштановые пряди Осыпались невесомые слова?! Не откликнулась — и стало так промозгло! Холод, сумерки да я — союз троих. В бесконечном лабиринте мозга Заблудившимся ребёнком бродит стих.

Зажав тоску в сухой горсти, Я всё попробую понять, Хотя не всё смогу простить. Я запахнусь в туман ночей, А ты, в объятьях рыжих шуб, Не догадаешься, зачем О горькой ясности прошу, Зачем улыбка на лице, Зачем не злобствую дрожа И не меняю воли цепь На блеск ревнивого ножа. Я мог бы заново разжечь Свиданий яростный костёр, Тебя загадками увлечь, Как удавалось до сих пор. Но заблужденьям вышел срок, А впереди — не утаю — Маячат тысячи дорог, И надо отыскать свою И сделать жизнь наверняка!

И нет уж времени совсем Опять копаться в узелках Твоих эмоций и проблем. Кому нужны такие встречи? Ты лучше дай себя обнять! Мы воздаём своё беседам, Слов перемалывая фарш, А Ум насмешливым соседом Души подглядывает фальшь. Сей полумрак из страсти соткан, Мы — на интимном кутеже. Поговорим затем ведь пьёте Небрежно, томно, невзначай? Почём слова, почём улыбки, Призывный смех, дразнящий взор И — поцелуй, такой же липкий, Как недовыпитый ликёр? Может, в чём-то я и сильный, Но держусь порой неловко, А в быту — такой профан!

Покатился по салону Жёлтый хохот апельсиний: Слишком хрупкой упаковкой Оказался целлофан. Я стоял балбес балбесом. Две смазливых стюардессы Помогли собрать мне эти Драгоценные плоды. Ты вернёшься в дом на Невском И проснёшься на рассвете С лёгким сердцем молодым.

Да и мне грустить недолго Ослепительной иголкой Самолёт вонзится в лето, Где привычная жара. О минувшем не горюя, Апельсины раздарю я — Мне достанется за это Золотая кожура.

Так я думал, улетая, Головой в созвездьях тая, С изумленьем обнаружив, Как наивно и смешно Я, попав в холодный Питер, Размечтался уж простите!

Book: Сумерки над Джексонвиллем. Лесной мрак

Не в Европу — В чью-то душу Прорубить себе окно. Встречаемся в общаге, Где наглые вахтёрши, Где сотни любопытных Всеслышащих ушей И стук парнокопытных Студентов-первашей. На кухне коммунальной Готовится джарма. Роман наш — тривиальный, Но я схожу с ума! Часы свиданий редки — Тем громче бой сердец! Когда ж твои соседки Исчезнут, наконец?! И я подсяду ближе, И руку положу На плечико и ниже Ведь я поэт — не вор же!

Но чёртова вахтёрша Уже стучится в дверь. Не так уж всё непостижимо. Пора отчаливать, пора — Взаимно вежливо и лживо. Пора забыть любовный бред, Измен удары ножевые Привычно каются живые И тянут дым из сигарет.

И он качается, лилов, И пальцы царственные лижет Не надо клятв, не надо слов — Придвиньте пепельницу ближе. Забудьте пляску лживых тел, Забудьте таинство начала Зелёный месяц в темноте Сверкнул, как сабля янычара. В белой пене полнолунья Волны пляшут нагишом А что послужило толчком для романа: Ведь я не искал утешительной ласки, Я был неустроен, колюч и беспечен. Но вихрями света сквозь прорези маски — Лукавые губы!

И мне изменила насмешливость мысли — Упругий хребет одинокого зверя. Плыву, задыхаясь к высокому мысу, Не веря рассудку и сказкам не веря. По яростным волнам отмеряны вёрсты Опять на себя и на Бога в обиде: Увидел в глазах твоих синие звёзды, А глупости бабьей твоей — не. И медленно выплыл к ступеням причала, Совсем не геройски, отнюдь не победно. Порой не мешает понять для начала, Что можно и дуру любить беззаветно, Что незачем игры, обманы, уловки.

В горячем песке — почерневшие лодки. Ещё одна песня насмешливо спета. Куда исчез рассудочности панцирь? Сегодня я беспомощен и глуп, Сегодня я в запальчивом бреду Под грустный ритм блуждающего блюза Готов достать упавшую звезду, Дрожащую на волнах, как медуза Ставь на крылья заплатки, Падать вниз — не беда. Мы по-детски мечтаем, Что плывём к полюсам, А к любви привыкаем, Как к домашним трусам. Вихрем содраны листья — Нет проблемам конца! Убегают по-лисьи От ответов сердца Встаньте, чувства, по росту, Хватит где-то бродить.

Убегать — это просто, Посложней — уходить. Между адом и раем Не заметив границ, Мы ухмылки стираем С опечаленных лиц. В городские романы Верить нынче смешно. Лучше пить на лиманах Ледяное вино.

Там ни едких улыбок, Ни раздвоенных жал. В водах алые рыбы Плавниками дрожат. Тень индейской пироги Где-то прячется.

Три пустынных дороги К синим пальмам ведут. Только всё это — мимо, Это так, миражи Покидая любимых, Укрываясь во ржи, Что над пропастью встала, Позолотой слепя, Надо знать бы сначала: Как уйти от себя? Ведь не каждый день бывают В жизни пьяные дожди! Шаловливые, как дети, Беспризорные в ночи Вознесите ввысь фанфары, Разбудите синих птиц. У машин уснувших фары — Словно впадины глазниц.

Под карниз спешит прохожий, Огорошенный грозой. Пьяный дождь, мы так похожи: Ты — косой, и я — косой. Оба, изгнаны из рая, Вдоль по улице бредём. Позабуду про дела я, Побеседую с дождём, Никому вокруг не нужен, Влезу в тёплое метро По осенним чёрным лужам Пляшут черти болеро! Дабы рассеяться, дабы забыться, В сердце вколю лошадиную дозу Горькой иронии, злого сарказма — Может быть, малость болеть перестанет И до отъезда поскольку всё ясно Как-нибудь, на перебоях, дотянет?

Кто мы в любви? В листьев мерцании, в шелесте лун-ном Вижу глаза твои — чудо лесное! Нас проводят, забудут, простят. Исчезая на бешеной скорости, Увожу твой растерянный взгляд. Пулемётной порывистой лентою Длинный поезд уходит в тоннель.

Я от встречи с тобой унаследую Нежность, свежую, словно апрель. Из ковша добродушной Медведицы Льётся, словно бальзам, темнота Как будто где-то были горы, И городок стоял, и крепость. Там, в кабачке полузаметном, Блуждала тень её улыбки, В дыму дрожащем сигаретном Абстрактные висели скрипки, Плясал смычок по голым нервам Какой нас чёрт занёс к цыганам?!

Пришла пора закрыть кавычки, Ведь в трюмах метрополитена Нет скрипок — только электрички, Да ночь спрессована в тоннеле, Ночь без цыганского угара. Через минуту мы у цели: Как кровь весёлого мадьяра, Вокзал пульсирует, бунтует! И эту истину простую Улавливая, словно эхо, Я напоследок вспоминаю Стихи, стишата, анекдоты Забудь сердечные кручины, Пойди в "Арбат", присядь за столик.

Пойми, мы всё-таки — мужчины. Нас, дураков, жалеть не стоит". Вот разве что в минуты боли, Когда разгон колёс неистов! Бетпак-Дала не край магнолий И не приманка для туристов. Здесь подают иные блюда, Здесь водку хлещут в день получки. Как всё же вдумчивы верблюды! Как философски жрут колючки! Но недоверчивость была Подобна окислу металла Ах, кроха, как же ты устала От наших взлётов и падений! Вновь под глазами тени, тени — Как чёрной розы лепестки, Да боль, стучащая в виски.

Я подыхаю от тоски! Но это всё — тогда: Зеленоватая вода, Любви негаданный притон, Кусочек счастья — Балатон А наяву Я в потном поезде плыву, Взорвав последние мосты. Это ж надо такому случиться, Чтобы время нас вместе свело! Чтоб совпали в одно из мгновений Две заблудших души. Вновь меня по горящей арене Память гонит упругим хлыстом. Вновь спешу на вокзальную площадь, Через дебри сомнений пустых Пробираюсь вслепую, на ощупь, К тайникам твоих глаз золотых, Голубых, изумрудных, зелёных В болтовне сумасшедших влюблённых Не ищите реальности нить.

В чём же дело? И чья тут вина? Не боимся прекрасного риска, Не приучены жить без надежд! Всё равно ты мне кажешься близкой, Хоть растаял, как сон, Будапешт. Ещё я слышу шёпот пальцев И помню таинство касаний Мы сами виноваты, сами! И — хватит жалкой болтовни. Какие грустные огни Горят в заупокойных залах!

Не ты ли, помнится, сказала, Что здесь обычно отпевают? Им всё равно, кого хоронят. И сквозь толпу, как на перроне, Идя себе напропалую, Я прорываюсь и целую Ханжам и скептикам назло! Любви остывшее чело — Спокойный лёд, Надменный мрамор. В финале многолюдной драмы, Кладя к ногам букет глициний, Хохмит и плачет юный циник.

Как горный воздух, помыслы чисты, И в сердце нет ни горечи, ни жалости. Всё приключилось странно, невпопад, Но мне легко и почему-то весело. В последний миг вливаюсь в звездопад, Лечу к земле, насвистывая песенку! А ты сейчас готовишься ко сну Иль собралась к другому на свидание Когда звездой падучей промелькну, Увидишь ночью — загадай желание За нами вслед летит беда На рельсы с рельсов переходим, Как скоростные поезда.

Грохочут гулкие колёса По равнодушным шеям шпал. Так — до последнего откоса, Где с камнем сплавится металл. Как молчат в одиночестве голые скалы, молчу. Как внезапная молния в чёрном пространстве, свечу.

Как тугая струна под ударами пальцев, звучу. Как деревьев стволы терпят бешенство стали, терплю. Как глаза угасающей раненой птицы, молю. Как умеют любить на Земле только люди, люблю. И если от смятения в душе Мы горькие ошибки допустили, Их не изъять, не вычеркнуть уже, Не изменить ни почерка, ни стиля. Смешно тайком страницы вырезать И придавать изысканность былому. Что совершилось — не переписать. Хватило б сил продолжить по-иному!

Так отчего бессонны ночи И под глазницами круги? Так отчего мы бессловесны И перед Совестью ловчим? Так отчего мы воровато Петляем след в иные дни? Но кто, живущий на планете, Солжёт, что это так легко?! За грубой дверью кабака Наяривали вальс игриво Надежда, Влюбчивость, Тоска — Прекрасно сыгранное трио. У стойки, отыскав объект, Весьма изысканно и едко Вёл искушённый Интеллект Свой тайный флирт с Мечтой-кокеткой. В священном праведном пылу, Припомнив прошлые беспутства, Благоразумие в углу Снимало стружку с Безрассудства.

За нею все начали разъезжаться. Возвратившись домой, каждый по-своему толковал о случившемся. Полиция между тем не дремала: При допросе он показал следующее. Вдруг подходит ко мне какой-то человек, которого лица за темнотою не мог я рассмотреть, и говорит: В восемь часов, выпив добрый стакан вина, я приехал на кладбище.

Дорогою распевал-таки песни; но тут, нечего таиться, вдруг сделалось мне очень страшно; и хотя ночь была претемная, но я сидел на козлах зажмуря.

Минут через пятнадцать в ограде послышался скрып от походки по мерзлому снегу, волосы у меня стали дыбом; мало этого, что глаза были зажмурены, я закрыл их рукою. Скрып ближе и ближе; наконец кто-то подошел к карете, отворил дверцы, сел.

Я ударил по лошадям — и чрез полчаса был уже у маскарада. На этот раз, из любопытства, я решился сам отворить дверцы и увидел, что из кареты вышел человек, в турецком платье, с маскою на лице. Показание извозчика судили двояким образом: Но кому и зачем пришла бы в голову такая странная шутка?

Полиция, при всех своих стараниях, не сделала на этот счет никакого открытия. Благоразумные люди старались скрыть от больной, испуганной Евгении рассказы извозчика, но услужливые старушки не утерпели — проболтались, и это известие стоило ей жестокой горячки. Искусство медика и здоровое сложение спасли Евгению от смерти.

Но приключение в маскараде сделало на нее сильное впечатление: Наряды, балы, веселости были ею забыты. Евгения стыдилась прежнего образа своих мыслей; обратила к малютке-сыну всю горячность матери; почти никуда не выезжала, кроме церкви; усердно молилась; нередко посещала могилу супруга; проливала над нею слезы раскаяния и всякий раз возвращалась оттуда с каким-то утешением, с каким-то миром душевным.

Добрые люди радовались такой перемене. Спустя некоторое время Вельский возвратился в Петербург. Евгения, узнав о том, послала просить его к. Я дорого заплатила за то, что пренебрегла вашими советами; но теперь я почту их законами моего поведения и надеюсь сделаться достойною вашей дружбы.

Вы, конечно, сами видите разницу и радуетесь тому в душе. Не знаю только, будете ли вы благодарить меня? Дела, отозвавшие меня в Москву, потребовали однажды тайного моего на короткое время пребывания в Петербурге. Я приехал под чужим именем. Это случилось дни за два до маскарада. Один общий наш приятель рассказал мне, что вы, продолжая жертвовать собою суетности, намерены в этот раз удивить всех великолепием своим и красотою.

Я вспомнил, что это был день рождения покойного моего друга, и, уважая память его, любя, почитая вас, решился воспользоваться случаем испытать последнее средство к вашему исправлению. Приятель мой свято обещал хранить тайну. Под обыкновенную маску надел я другую, которая изображала мертвую голову и которую сделали мы сами; а чтобы выдумка моя произвела на вас и на публику большее впечатление, я поехал в маскарад с кладбища. Вы не могли узнать меня по голосу, который маскированные обыкновенно изменяют.

Я хотел, и успел, обратить на себя ваше внимание, умышленно завел вас в отдаленную комнату, умышленно напомнил о дне рождения вашего супруга и когда приметил, что это напоминание произвело желаемое над вами действие, то начал по возможности подражать голосу покойного.

Ваше мечтательное воображение спешило мне на помощь. Признаюсь, сударыня, предвидя опасные следствия решительной минуты, я начинал уже раскаиваться в смелом и, может быть, неблагоразумном моем намерении; не хотел снимать маски; но язвительные слова ваши: В ту же ночь я выехал из Петербурга.

Вы поступили со мною жестоко; но я не только прощаю — я сердечно благодарю. Кто знает, до чего бы наконец довела меня суетность? Да и что иное могло бы вразумить меня, исправить? Для излечения сильной болезни должно, говорят, употреблять и сильные средства. Догадливые читатели, которые, может быть, с средины повести моей видели уже конец ее что делать? Ведь это происшествие не моя выдумкаверно, скажут с улыбкою: Совсем нет, милостивые государи, не хочу вас обманывать: Бестужев-Марлинский Посвящается Петру Степановичу Лутковскому [10] Посвящается Петру Степановичу Лутковскому [10] Давно уже строптивые умы Отринули возможность духа тьмы; Но к чудному всегда наклонным сердцем, Друзья мои, кто не был духоверцем?.

Давно уже строптивые умы Но к чудному всегда наклонным сердцем, Друзья мои, кто не был духоверцем?. О, как обманывались те, которые, глядя на мою насмешливую улыбку, на мои рассеянные взоры, на мою небрежность речей в кругу красавиц, считали меня равнодушным и хладнокровным.

Все, о чем так любят болтать поэты, чем так легкомысленно играют женщины, в чем так стараются притворяться любовники, во мне кипело, как растопленная медь, над которою и самые пары, не находя истока, зажигались пламенем. Но мне всегда были смешны до жалости приторные вздыхатели со своими пряничными сердцами; мне были жалки до презрения записные волокиты со своим зимним восторгом, своими заученными изъяснениями, и попасть в число их для меня казалось страшнее всего на свете.

Нет, не таков был я; в любви моей бывало много странного, чудесного, даже дикого; я мог быть непонятен, но смешон —. Пылкая, могучая страсть катится как лава; она увлекает и жжет все встречное; разрушаясь сама, разрушает в пепел препоны и хоть на миг, но превращает в кипучий котел даже холодное море.

Так любил я… назовем ее хоть Полиною. Все, что женщина может внушить, все, что мужчина может почувствовать, было внушено и почувствовано. Она принадлежала другому, но это лишь возвысило цену ее взаимности, лишь более раздражило слепую страсть мою, взлелеянную надеждой. Сердце мое должно было расторгнуться, если б я замкнул его молчанием: До сих пор, когда я вспомню об уверении, что я любим, каждая жилка во мне трепещет, как струна, и если наслаждения земного блаженства могут быть выражены звуками, то, конечно, звуками подобными!

Мне чудилось, будто я претворился в молнию: Но коротко было мое блаженство: Полина была столько же строга, как прелестна. Она любила меня, как никогда еще я не был любим дотоле, как никогда не буду любим вперед: Она так доверчиво предалась защите моего великодушия, так благородно умоляла спасти самое себя от укора, что бесчестно было бы изменить доверию.

Кто пытает часто силу, тот готовит себе падение; нам должно как можно реже видеться! Скрепя сердце, я дал слово избегать всяких встреч с нею. И вот протекло уже три недели, как я не видал Полины. Надобно вам сказать, что я служил еще в Северском конноегерском полку, и мы стояли тогда в Орловской губернии… позвольте умолчать об уезде. Эскадрон мой расположен был квартирами вблизи поместьев мужа Полины.

О самых святках полк наш получил приказание выступить в Тульскую губернию, и я имел довольно твердости духа уйти не простясь. Признаюсь, что боязнь изменить тайне в присутствии других более, чем скромность, удержала. Чтоб заслужить ее уважение, надобно было отказаться от любви, и я выдержал опыт.

Накануне Нового года мы совершили третий переход и расположились на дневку. Один-одинехонек, в курной хате, лежал я на походной постеле своей, с черной думой на уме, с тяжелой кручиной в сердце.

Давно уже не улыбался я от души, даже в кругу друзей: И вот прискакал ко мне ездовой от приятеля, с приглашением на вечер к прежнему его хозяину, князю Львинскому. В приписке, будто мимоходом, извещал он, что там будет и Полина. Я вспыхнул… Ноги мои дрожали, сердце кипело. Долго ходил я по хате, долго лежал, словно в забытьи горячки; но быстрина крови не утихала, щеки пылали багровым заревом, отблеском душевного пожара; звучно билось ретивое в груди. Ехать или не ехать мне на этот вечер?

Еще однажды увидеть ее, дыхнуть одним с нею воздухом, наслушаться ее голоса, молвить последнее прости! Кто бы устоял против таких искушений? Я кинулся в обшивни и поскакал назад, к селу князя Львинского. Было два часа за полдень, когда я поехал с места.

Проскакав двадцать верст [11] на своих, я взял потом со станции почтовую тройку и еще промчался двадцать две версты благополучно. С этой станции мне уже следовало своротить с большой дороги. Статный молодец на лихих конях взялся меня доставить в час за восемнадцать верст, в село княжое. Уже было темно, когда мы выехали со двора, однако ж улица кипела народом. Молодые парни, в бархатных шапках, в синих кафтанах, расхаживали, взявшись за кушаки товарищей; девки в заячьих шубах, крытых яркою китайкою, [12] ходили хороводами; везде слышались праздничные песни, огни мелькали во всех окнах, и зажженные лучины пылали у многих ворот.

Молодец, извозчик мой, стоя в заголовке саней, гордо покрикивал: Выбравшись из толпы, он обернулся ко мне с предуведомлением: Дух занялся у меня от быстроты их поскока: Как верткий челнок на валах, кувыркались, валялись и прыгали сани в обе стороны; извозчик мой, упершись в валек ногою и мощно передергивая вожжами, долго боролся с запальчивою силою застоявшихся коней; но удила только подстрекали их ярость.

Мотая головами, взбросив дымные ноздри на ветер, неслись они вперед, взвивая метель над санями. Подобные случаи столь обыкновенны для каждого из нас, что я, схватясь за облучок, преспокойно лежал внутри и, так сказать, любовался этой быстротой путешествия. Никто из иностранцев не может постичь дикого наслаждения — мчаться на бешеной тройке, подобно мысли, и в вихре полета вкушать новую негу самозабвения.

Мечта уж переносила меня на бал. Боже мой, как испугаю и обрадую я Полину своим неожиданным появлением! Меня бранят, меня ласкают; мировая заключена, и я уж несусь с нею в танцах… И между тем свист воздуха казался мне музыкою, а мелькающие изгороди, леса — пестрыми толпами гостей в бешеном вальсе… Крик извозчика, просящего помощи, вызвал меня из очарования.

Схватив две вожжи, я так скрутил голову коренной, что, упершись вдруг, она едва не выскочила из хомута. Ямщик робко оглянулся кругом.